Кто имеет право на публичное горевание? Чьё горе считается легитимным, а чьё — нет? Эти вопросы, которые сегодня кажутся сугубо личными, на протяжении всей истории становились полем символической борьбы, где сталкивались государство и общество, идеология и человечность.
История XX и XXI веков в России и на постсоветском пространстве может быть прочитана не только по хроникам войн и реформ, но и по изменяющейся топографии публичного горя. Каждое общество создаёт свои ритуалы памяти и скорби, но в условиях авторитарных или переходных режимов эти ритуалы превращаются в арену борьбы за право определять, о чём и как следует скорбеть.
Похороны Сталина: апофеоз государственной монополии на скорбь
5 марта 1953 года умер человек, при котором погибли миллионы. 9 марта того же года страна хоронила его с таким размахом, будто прощалась с величайшим благодетелем. Похороны Иосифа Сталина стали, пожалуй, самым ярким примером полного захвата государством ритуала скорби.
Что мы видели? Массовую, тщательно организованную процессию. Транслируемое на всю страну всенародное горе. Скорбь как обязанность. Фотографии плачущих людей, сокрушающихся о потере «отца народов». Государство не просто организовало похороны — оно предписало форму и интенсивность переживания, создало эталон «правильного» горя. Личное горе было невозможно отделить от государственного ритуала; частная утрата (если она была) растворялась в монументальном спектакле.
Но даже в этой тщательно отрежиссированной картине проступили трещины. Известна трагедия на Трубной площади (в тогдашних сводках — «давка»), где в давке погибли, по разным данным, от нескольких десятков до сотен людей, пришедших проститься. Их смерть и горе их близких не стали частью официального нарратива. Их скорбь была неудобной, лишней, выпадающей из парадного портрета общенародной любви. Государство монополизировало не только ритуал, но и сам объект скорби, и право быть оплаканным.
Брежневская эпоха: ритуализация и выхолащивание
В позднесоветский период ритуалы государственной скорби стали более формальными, рутинными. Возложение венков к мавзолею Ленина, минуты молчания на съездах, мемориальные таблички «здесь работал» — всё это превратилось в часть бюрократического церемониала. Горе было институционализировано, упаковано в безопасные, предсказуемые формы.
Но именно на этом фоне стали зарождаться альтернативные, народные ритуалы памяти. Несанкционированное возложение цветов к памятникам поэтам (как у памятника Маяковскому на чтениях), тихое поминовение у стен монастырей, передаваемые из рук в руки самиздатовские мемуары репрессированных. Это было гражданское горевание, выключенное из государственного контура. Оно было не о победах, а об утратах, не о государстве, а о человеке.
Перестройка: прорыв запретного горя
Вторая половина 1980‑х годов стала временем, когда запретное горе выплеснулось на улицы. «Мемориал» возник не как благотворительный фонд, а как движение за право вспомнить и оплакать. Люди впервые открыто заговорили о Большом терроре, о ранее безымянных могилах. Свечи, зажжённые у Соловецкого камня, были не просто символом — они были актом восстановления справедливости, возвращением права на личную и семейную память, которую у них отняли.
Это было революционное время: общество заново училось горевать публично, но уже по своим правилам. Ритуал стал не предписанным, а создаваемым; не сверху вниз, а снизу вверх. Оказалось, что у скорби есть огромная объединяющая и освобождающая сила.
1990‑е: фрагментация и поиск новых форм
С распадом СССР единое поле ритуалов распалось. Появилось множество центров памяти и скорби: от православных панихид по царской семье до светских митингов у памятников жертвам политических репрессий. Государство на время утратило монополию, и общество экспериментировало с формами поминовения — от официальных дней памяти до личных акций с фотографиями репрессированных родственников.
Но уже в это время началось медленное восстановление государственного контроля над исторической памятью, в том числе через ритуалы. Возвращение к советской символике, споры о перезахоронении Ленина — всё это были первые признаки того, что поле памяти снова становится политическим.
Путинская эпоха: реставрация монополии и сопротивление
В 2000‑е годы государство вновь планомерно выстраивает монополию на публичные ритуалы скорби, но делает это более гибко и изощрённо.
Централизация «правильной» скорби. День Победы 9 мая превратился в главный, сакрализованный ритуал национальной памяти, вобравший в себя почти весь спектр допустимой публичной скорби. «Бессмертный полк», первоначально народная инициатива, был быстро институционализирован и стал частью государственного церемониала. Это пример успешной кооптации: государство берёт искренний порыв людей и помещает его в безопасное, контролируемое русло. Скорбь по погибшим в Великой Отечественной легитимна, поощряема и управляема.
Маргинализация «неудобного» горя. Параллельно происходит оттеснение на периферию иных форм памяти. Акции «Возвращение имён», где люди читают имена жертв сталинских репрессий, сталкиваются с административными препонами. Память о советских репрессиях, о чеченских войнах, о других сложных страницах истории маркируется как «разделяющая», «непатриотичная», «спонсируемая из‑за рубежа». В публичном поле поощряется горе, которое консолидирует нацию вокруг государства, и дискредитируется горе, которое задаёт неудобные вопросы.
Юридическое ограничение. Законы об «оскорблении чувств верующих», об «уважении к дням воинской славы», а затем и о «реабилитации нацизма» и «дискредитации армии» создают правовую рамку, криминализующую альтернативные ритуалы памяти. Теперь не только организация, но и форма выражения скорби может стать поводом для преследования. Право горевать регламентировано Уголовным кодексом.
Гражданское сопротивление: тактика малых жестов
В ответ на эту монополизацию гражданское общество выработало хрупкую, но устойчивую тактику альтернативных ритуалов. Поскольку прямое противостояние в виде массовых митингов всё чаще блокируется, на первый план выходят символы и минималистичные действия.
Цветы к памятникам. Возложение цветов к посольствам, к памятникам жертвам репрессий, к импровизированным мемориалам (как у «Соловецкого камня» или у памятника Циолковскому в Москве, ставшего местом памяти о погибших на Украине) превратилось в молчаливый, но красноречивый жест. Это ритуал, который сложно полностью запретить, но который имеет мощную символическую силу. Каждый цветок — это личное высказывание, частное горе, ставшее публичным.
Цепочки солидарности и «одиночные пикеты». Когда коллективное действие невозможно, люди выстраиваются в цепочки, стоят в одиночных пикетах с портретами или просто молча держат свечи. Это ритуал солидарности, который одновременно демонстрирует связь между людьми и их уязвимость перед лицом системы. Он превращает скорбь из частного переживания в акт политического заявления.
Цифровые мемориалы. В условиях физических ограничений полем для ритуалов скорби становится интернет. Виртуальные «стены памяти», онлайн‑чтения имён, хештеги‑посвящения (#ихнет, #когдавымолчите, #имявспомним) создают новое, децентрализованное пространство для коллективного горя, которое труднее полностью контролировать.
Сегодня: мемориалы как фронт
Сегодня, на фоне полномасштабной войны, ритуалы скорби стали ещё более полем ожесточённой битвы.
Скорбь как преступление. Публичное выражение горя по погибшим с «той» стороны, критика войны, зажжение свечи в память о жертвах среди гражданского населения могут быть расценены как «дискредитация армии». Государство не просто монополизирует право на скорбь — оно определяет, по кому нельзя скорбеть. Впервые со времён сталинских похорон объект скорби настолько жёстко предписан сверху.
Стихийные мемориалы и их уничтожение. Спонтанно возникающие мемориалы у посольств, на площадях, в парках (как мемориал у посольства Украины на Староконюшенном переулке в Москве, разгонявшийся многократно) становятся точками притяжения для альтернативного сообщества скорбящих. Их систематическое уничтожение силовиками или муниципальными службами — это наглядная демонстрация борьбы за физическое пространство памяти. Власть борется не просто с людьми, а с их символами, с их ритуалами.
«Горевать правильно». Параллельно создаются санкционированные формы поминовения погибших российских военных, активно продвигается фигура «героя‑защитника». Эта скорбь должна быть патриотичной, безгневной, без вопросов о причинах и целях произошедшего. Она встраивается в общий миф о «справедливой борьбе с нацизмом».
Заключение: право на скорбь как мера свободы
История от похорон Сталина до сегодняшних memorial‑акций — это история борьбы за право на автономию чувств. Право выбирать, о ком и как горевать, — это базовое право личности и гражданского общества.
В тоталитарных и авторитарных системах государство стремится присвоить себе эксклюзивное право на управление не только действиями, но и эмоциями граждан. Оно предписывает, когда плакать, когда радоваться, по кому скорбеть, а чью память предать забвению.